Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость!

Мой сайт
Главная » 2010 » Февраль » 22 » О поэзии. Елена Михайлик
19:39
О поэзии. Елена Михайлик
Нам уже не длить за общим столомПредыдущее из этой серии:
http://lugovskaya.livejou>rnal.com489568.html - Дмитрий Быков
http://lugovskaya.livejou>rnal.com490618.html - Бахыт Кенжеев
http://lugovskaya.livejou>rnal.com495396.html - Юрий Михайлик
http://lugovskaya.livejou>rnal.com610684.html - Евгений Лукин
http://lugovskaya.livejou>rnal.com638048.html - Карен Джангиров
http://lugovskaya.livejou>rnal.com658363.html - Тарас Федюк (на украинском)
http://lugovskaya.livejou>rnal.com668941.html - Юнна Мориц
http://lugovskaya.livejou>rnal.com693412.html - Линор Горалик


Елена Михайлик

* * *
Этой ночью море вышло из берегов,
и деревья во всех дворах обросли грачами,
и когда на лестнице слышится звук шагов,
мы уже не верим, что это пришли за нами.
Поднялась вода, под землёй сместились слои -
ни сходить в планетарий, ни помолиться богу.
Этой ночью ветер в город ворвался и
поднимает пыль, опускает снег на дорогу.
Сотни тысяч ног превращают асфальт в песок,
я уже не помню то, что случится завтра,
только ветер гонит тучи наискосок
над готическим шпилем кукольного театра.
Непонятно, когда и чей наступает срок,
чтоб господь помог, нужно быть убогим и сирым.
Заряжай ружьё, завари покрепче чаёк,
и на тёплой кухне читай при свечах Шекспира.

* * *
Звонкие деревья — в смоле и извёстке,
уличный костёр на кривом перекрёстке.
Время отстоялось и не состоялось.
Прилетела птица и долго ругалась.

Измеряла ветки припрыжкой весенней,
расставляла метки вишнёвым вареньем,
сладила гнездо против прежнего — втрое.
А яичко, боже мой, опять золотое.

Авитаминоз, неустройство, простуда.
Долго пишешь "чадо" — читается чудо.
А по кронам города от ночи до ночи
бронза стимфалийская свистит и клекочет.

* * *
Взгляд Горгоны направлен внутрь,
туда, где кальций, кремний и углерод.
Они существенны, воздух — нет.
По рассмотрении ей предстаёт
оформленный надёжный предмет.
Город Аргос, уменьшившийся на треть,
ощущает плечами пробелы и пустоту,
доселе находившиеся внутри.
Птица, изученная на лету,
теряет форму, приземляясь на лёд,
рассыпается в крошку по счёту три
бешеная полуночная гроза.
Лишь Афина оценит эти глаза
и возьмёт.
Но не будет сквозь них смотреть.

Афина

-1-
Господнего града не взыскивать нам никогда,
Афина-Паллада – глаза из гренландского льда.
Вовеки нелживо могучее слово твоё -
И стало оливой вонзённое в землю копьё.
Из хлама и сора, из тлена, по воле твоей
Возносится город – владыка умов и морей.
Под именем первым забыта, вернёшься назад
премудрой Минервой, щитом италийских волчат.
Песчаные крылья... В отчаянном, долгом бою
осилит бессилье жестокую мудрость твою.
Гонима тоскою, несёшься порою ночной
полярной совою над миром, который не твой.
Сухим пересказом, крылом белоснежным коснись,
безжизненный разум, творящий безумную жизнь.
Мир в прошлое канет. Во имя воды и огня,
Владычица-Память, прости и помилуй меня.

-2-
Госпожа моя Афина, в нашем городе – снег.
И промозглый зимний воздух на две трети – вода.
Красно-жёлтые трамваи свой окончили бег,
в серебристые доспехи лёд одел провода.
Госпожа моя Афина, в нашем городе ночь.
Небо синее, как скатерть, посерёдке – луна.
Чёрт вполне способен снова её уволочь,
потому что на тарелку похожа она.
Госпожа моя Афина – вот мой город родной,
что насыщен жарким солнцем и обточен водой,
где порой уходят сутки на дорогу домой,
где ломаются деревья за моею спиной.

-3-
Если я умру, сколько будет мне лет и дней?
Я не вижу смерти своей и не верю жизни.
Нас разносит по свету ветер Слишком Борей,
в давнем прошлом давший названье моей отчизне.
До конца ноября стоит зелёной трава,
мягкий камень домов отчаянно рыж и светел,
и почти не стынут в наших губах слова,
если их сначала три раза тиснут в газете.
Поздней осенью жизнь похожа на колдовство.
Я давно не знаю, куда мне шаги направить.
Этот город – мой, не хочу покидать его.
Но погибнуть в нём – значит, тоже его оставить.
Ни в чужие края, ни в песок под синей волной,
что приносит радость и отнимает горе,
не уйду, пока живут бок-о-бок со мной
мягкий камень и тёплый ветер, пришедший с моря.
Пусть сменяет вьюги иная порода вьюг,
что в теченье столетий гоняются друг за другом,
мне приятно думать, что наш Приполярный Круг
на наречии белых медведей зовётся Югом.

-4-
Не стучите в стену ложкой, не передавайте звук,
не живите в этой жизни так, как будто смерти нет.
Там, в конце прямой дороги, будет деревянный крюк.
На крюке висит верёвка, за верёвкой – горний свет.
Не стучите в стену ложкой – не услышит вас никто,
стены толщиной в корову и сосед сошёл с ума.
В коридоре, на бочонке – страж, играющий в лото,
он играет и не знает, что сейчас у нас зима.
Не стучите в стену ложкой – не калечьте инструмент.
Можно ложкой есть баланду, можно резать часовых,
а возможно, там, за стенкой – к вам подсаженный агент,
впрочем, я уже не помню, чем мы с вами лучше их.
Не стучите в стену ложкой – стук и так на всю страну.
Только нашего не слышат – каждый в камере своей.
Не стучите в стену ложкой – вы разбудите жену,
если есть жена, коль нету – вы разбудите детей.
Не стучите в стену ложкой на машинке иль пером,
не передавайте звуки через годы и дома.
Занимаясь этим делом, вы не кончите добром,
кроме вас, никто не знает, есть ли в Дании тюрьма.
Не стучите в стену ложкой!
А – один-один, Б – один-два...
Н-е с-т-у-ч-и-т-е в с-т-е-н-у л-о-ж-к-о-й-!

-5-
Северный ветер

Нам уже не длить за общим столом
давний счёт побед и потерь.
Ибо северный ветер ворвался в дом,
по дороге выломав дверь.
И летит стекло из окна листом,
и огонь над плитой погас.
Ибо северный ветер ворвался в дом
и уносит из дому нас.
Это нам, любившим только покой,
только книги, знания, сны,
выходить навек вечерней порой
на асфальт городской войны.
Это нам в дешёвый табак мешать
горький прах далёких полей,
на истёртых улицах воскрешать
звонкий шаг ночных патрулей.
Наше время скручено, как струна,
нашу жизнь развернуло вспять.
Это нас – подвалы, штыки, луна –
по ночам не будут искать.
И зачем гадать, что будет потом –
мы уже не увидим тьму.
Ибо северный ветер ворвался в дом,
ибо мы открыли ему.

       К вопросу о Гумилёве. 451

А патриций империи сегодня вдребезги пьян.
Ему снится Дунай и горький речной туман,
Ему снится камень и дымные облака,
Неуютная, ускользающая строка.

Не добудишься – а кто сегодня не пьян?
И чего б нам не пить, мы успели под Орлеан.
Пересмешник запел, берега под луной темны.
Этот мир уцелел до следующей весны.

А весной – сухой перестук копыт и забот
И с любого холма уходит война в полёт.
Там, где рвётся основа, где гибель идёт, как сель,
Там, где гаснет слово, патриций находит щель.

В промежутке, в цезуре, выравнивается строй,
Обрывается буря, откатывается прибой.
Против хода истории, против разлива – щит.
Мы – сейчас. Мы – живы. Время ещё стоит.

Утром примется воздух глотать пересохшим ртом.
Ничего не запишет – потом не будет потом,
Ни на этих равнинах, ни в праздничных кущах, где,
Водомерка бежит по прозрачной вечной воде.

А покуда туман – лети, наслаждайся, пей,
А река давно за чертой паннонских степей.
Но она велика, её слышно издалека.
Мы успеем, мы успеваем. Ещё. Пока.

* * *
Тёмною ночью, когда мы спим,
в овраге, что под горой
- Я не могу сохранить Рим.-
волчий выводит вой.

Хрупкая крошка, каменный дым,
кашель сводит с ума.
- Я не могу сохранить Рим,
я только строю дома.

Тонкий пергамент, в окне над ним
луна желта и крива.
- Я не могу сохранить Рим,
я только пишу слова.

- Длинным законом, мечом прямым,
марш-броском через тьму
Я не могу сохранить Рим,
я только служу ему.

Славой в веках и словом в стихах,
тяжёлым холодом плит
то, что давно рассыпалось в прах
две тысячи лет стоит.

Равенна

На озёрный берег выкатился прилив,
поднялись на свет из круто кипящей пены
белый мрамор стен, глухая зелень олив –
всё, что в мире этом носит имя Равенны.
Белый мрамор стен, глухая зелень олив,
а над ними рука господня лежит, незрима.
Подойди, коснись, запомни, покуда жив,
ибо это мудрость, мощь и величье Рима.
Но не все желают здесь доживать свой срок,
потому что камнем в окно, ледышкой за ворот
на семи холмах, на скрещенье древних дорог –
Вечный город, который город, который Город.
Воздух наших дней, ночей неусыпный страж,
старший брат, товарищ, мрамор единокровный –
нам читать Платона раньше, чем "Отче наш",
изучать историю мира по родословной.
Разве может святой отец отпустить грехи
тем, кто помнит, что прежде Бога царили боги?
А о том, как мы умеем писать стихи,
знают все притоны Аппиевой дороги.
А Равенна – это пепельный крест во лбу
и с любой стены следит небесный хозяин.
А о том, как мы умеем играть в судьбу,
чем кончаем мы, спроси вороньё окраин.
Расплескалась чаша, ангел взмахнул крылом,
но ведь должен кто-то встать за наши святыни –
за стихи Катулла, девочку за углом
и привычный слуху звук площадной латыни.
Мы стоим плотиной на побережье тьмы.
После нас – холодный дождь, пустота, забвенье.
Всё, чего мы стоим, всё, что получим мы,
это шанс погибнуть в Риме, а не в Равенне.
Там на севере – синий Рейн, и плывёт над ним
то, что стало нынче жирным, тяжёлым дымом.
После нас... но всё же тот, кто захватит Рим,
за каких-нибудь триста лет тоже станет Римом.

Рим

Утро над сумрачной речкой, над камнем калёным,
Над многослойными крашеными островами.
Ветер затих.
Те, кто любезен богам, и те, кто любезен катонам, –
Все при своих.
Возвращаются только словами.
Давним свинцом, акведука летучей полоской,
Памятью, той, что не с нами, а с нашими снами,
И запечатаны, заперты все перекрёстки
Их именами.

* * *
А откуда игла? Известно, из-за угла,
Из-за стенки, с изнанки, спросонья, из-за стекла,
Не садись на пенёк, дружок, не ешь пирожок –
Вся равнина смётана, собрана на стежок.
А стежки длинны, от сосны до любой сосны.
Не успеешь свернуть – проснёшься с той стороны
Посреди тумана, где изнанка мгновенных дней –
Все омелы, лианы, пучки воздушных корней.
Там гуляет Ламарк, и Вергилий ждёт у ворот
Половины жизни, вспомнишь, чей перевод?
Перевозчик на руку чист, и вода легка.
Но и эта река – всего на длину стежка.
Но и эта река – пока на длину стежка.
Но игла гуляет и штопает облака.
И ползёт за углом по обводам великих лук
Неуклюжий дом, который построил жук.

Джон Виклиф

То, что сказано на двух языках,
Пишет вилами на песке, свистит в тростниках,
Забивает фильтры машин тополиным пухом,
Издевательски гудит в заводской трубе,
"От себя" командует нам, а потом "к себе",
Усмиряет поверхность вод отражённым звуком,
Перелётным дыханьем шуршит во всех облаках.
Перевод, переход, перемер городов и сёл,
Оглянись, теолог, видишь, словарь взошёл,
Развесёлая бронза пока непривычна слуху,
Но уже с горловым раскатом течёт ручей,
И природа речей дробит природу вещей,
И растёт сквозь неё
И свистит у тебя над ухом.

Бискайский залив. Август

Дерево крепче стали,
Море верней земли.
Все, что вы посчитали,
Мы разочли.

Рыбой через пороги,
Рифмой во тьму времен.
С вами Святой Георгий?
С нами – дракон.

Воздух хрустит, как хворост,
В горле сухой налёт.
Скорость, огонь и скорость.
Залп. Доворот.

В небо летит счастливо
Горькая злая взвесь.
В чёрном котле залива
Всё, что мы есть.

Яростное круженье
Моря, светил, земли.
Следую на сближенье.
Залп. Отошли.

Через какую осень
Будет Гомер считать
Ваших сто тридцать восемь,
Наших сто пять?

По маяку, примерясь –
Вспыхнул, потом погас.
Ветер стоит за ересь.
Кто против нас?

Только хвала и слава,
Только колокола,
Только любовь и право,
Истины мгла.

Что же, встречай, химера,
Смертных, кому дана
Не надежда и вера –
Скорость, волна.

Гилберт, 1583

– Оказывается, у смерти есть
прекрасный военный флот.
Тебя взяли в коробочку как новичка
угловатые корабли.
И чем оправдаешься, милый друг,
когда сомкнется лёд,
делами ли, верой ли...
– Жизнь коротка,
за её предел уходят строка
и канат,
смотри, как буквы скользят,
держит рифму – хорош – абордажный крюк,
очень скоро катрен повернёт на юг,
так зачем оправдания, милый друг,
здесь до точки - как до земли...

Гилдфорд, Саррей

То, что стоит до третьей трубы,
есть хорошо, хорошо весьма.
Жёсткая линия верхней губы,
медленный, мягкий овал холма.

Лег островной непристальный свет
на глубину торфяных болот.
Кузнице тысяча двести лет,
церкви и школе пятьсот.

Всё без натуги, всё не впервой;
что этот ангел, право, мнит о себе?
Перепелятник по часовой
вяжет гнездо на третьей трубе.

* * *
        К вопросу о том, что делать жителю
           империи, если он сам не людоед,
          и в других не одобряет


Наши дни ещё легки,
Наши речи как клинки,
Мы врагов ещё не раз разобьём –
У друзей в крови «клико»,
И до смерти далеко,
И не видят, что играют с огнём.

А покуда над страной
Вой пурги, да волчий вой –
В самый раз свинцу и стали завыть.
Ни остаться в стороне...
И реальных шансов нет.
И страшней, чем проиграть – победить.

Как всегда, в последний час
Всё решается без нас
И картечью разрешается спор.
Кровь по снегу поплыла –
У двуглавого орла
Крайне скуден аргументов набор.

Плачет ворон на юру.
Я так просто не умру,
Снег белей бумаги ляжет, маня
Доиграть за всех игру,
Дать гусиному перу
Довести до Шлиссельбурга меня.

По листку скользит рука,
За строкой летит строка,
Заполняются крамолой листы.
От клинка и до листка
Путь-дорога далека –
От Варшавы и до самой Читы.

Над рекой чернеет гать.
Власть так просто напугать,
В дверь прикладом постучится беда.
Лёгкий почерка разбег –
Птичий след – впечатан в снег,
В снег, который не сойдёт никогда.

* * *
Полководец Блюхер обходит бельгийский лес.
У него за ухом торчит слуховой протез.
Он последние двести лет темноту баюкал —
лаял, выл, мяукал — и только вчера воскрес.

У раскисшей реки стоит гражданин Груши.
У него бронхит раскалённой листвой шуршит.
Ехал в город и, естественно, заблудился:
пробудился — а нет ни корпуса, ни души.

Склочник Артур Уэлсли тянет портвейн с утра
в инвалидном кресле, на правом фланге — дыра.
Он ушел в тираж, он герцог, пэр и столица,
и привычно длится как праздничная жара.

Император свистит в кулак, танцует фокстрот,
граммофон частит и сиренам спать не даёт,
Император морской капусты объелся вволю,
что тому де Голлю, но дышит, пишет, живёт.

Эти трое даны, император смотрит их сны,
из другой войны, но на той же длине волны.
Он придумал их всех и не знает, куда деваться —
ему только двадцать, они пока не нужны.

* * *
Осторожный, творожный
туман на ветле,
препираться с таможней,
чирикать в тепле,
порожняк до Луны
будет лязгать на стыках —
и зависнет над Тихо
среди тишины.

Ледяные иголки,
тройное окно,
Допплер ходит в ермолке
и крутит кино.
По перронам снуёт
персонал полусонный
и волну патефона
привычно клюёт.

Век железа и пара,
весёлые сны,
три весенних пожара
над кромкой Луны,
это южный ночной
и почтовый восточный
и ещё одиночный
земной номерной.

Шатуны, ползуны
и давленье в котле
ничего не должны
ни в добре, ни во зле,
в топке уголь ревёт,
в стеклах время слоится,
а по курсу струится,
троится фокстрот.

Триптих

не испытываю никакого желания выходить в окружающую среду —
там хрустит таранька, тщетны старания, и стоит баркас на брусничном льду,
хмурый Брейгель курит кальян на краю гриба,
в ожидании следующей зарплаты,
эти ярмарки, эти бесконечные траты,
вот у Босха — зашёл в подсознание, взял лопату —
и рисуй, покуда не прохрипит труба.

не испытываю никакого желания уходить с карусели, пока светло —
эта вечность исследована заранее, сведена и закатана под стекло,
Босх рисует с натуры собрание в Третьем Парголово
ветер с юга, президиум пьян с утра,
от райкома до рая — бумаги и хванчкара —
где Дюрер берёт таких крупных ангелов?
в Нидерландах ни веса того, ни того пера.

не испытываю никакого желания находиться в покое — тяжёлый труд,
достигаешь скорости убегания, а Шалтаю-Болтаю опять капут,
у Дюрера на кухне Немига ловит Мгу,
забегает Марфа, требует молока,
у детёныша три крыла, четыре зрачка,
облака раздвигает медленная рука,
небо — в свиток, ключи — под коврик, поспи — пока
новый шарик зреет на гончарном кругу.

* * *
Есть городок – три белых креста –
Голод, война, чума –
Они проходят, а он стоит –
Ежедневное волшебство.
Здесь экономят на фонарях –
Каналы глотает тьма.
Здесь очень ценят покой и комфорт –
И кое-что кроме того.

А дальше над великой рекой
Сирена с мечом в руке –
И без ковровых бомбёжек с ней
Не договориться никак.
И снова двое жгут горький спирт
В маленьком кабачке,
И отзывается стэн-ган
На разбуженный лай собак.

Что ж, грози им гибелью, Кенигсберг,
Покупай беспечным житьём -
Не сохранить архаический рай
Ни пряником, ни кнутом.
Потому что каждый любит свое
И каждый стоит на своём;
И превыше империй – и старше их –
Есть право иметь свой дом.

Пасха, 1916, Стивенс-Грин

Её чумное превосходительство госпожа полковник
Курит в ладонь на крыше госпиталя,
Ветер с востока,
А дым повсюду. Внизу пруды, окопы, терновник.
На снайперской точке холодно и несколько одиноко.
Она взвешивает пачку – хватит ещё на сутки,
Патронов – на трое, если расходовать с толком.
По рыжей воде крейсируют пёстрые утки –
Забудь, не считай, уснёшь – откуда их столько?
Домик смотрителя, ветер, остатки рощи,
Всё, как на Сомме, только поменьше света.
Впрочем, когда темно, становится проще
Выцелить офицера на сигарету
Или на тень в пруду – ночью все утки серы,
А утром просят еды и слишком на нас похожи.
Если уцелею, перейду в старую веру –
Теплей и легче найти того, кто стрелять поможет.

К вопросу о городе Dream

Ночью тебя коснётся
прозрачный огонь луны –
там в глубине колодца
время съедает сны,
гул машин торопливый,
окон весёлый лёд...
Но – спи. Покуда мы живы,
башня растёт.

Над стеклом и бетоном,
где облака прошли,
кремний поёт карбону
на языках земли.
Звон двоичного кода,
мед восьмигранных сот -
и - кольцами световодов
башня растёт.

Время погибель множит,
но, возвратясь, найдёшь -
гнев твой, Господи Боже,
снова включён в чертёж.
Ангел с трубой и чашей
на перекрёстке ждёт.
Но – кратной памятью нашей
башня растёт.

* * *
Почему-то, отправляясь на юг,
Непременно окажешься там,
Где Северный Полярный круг
Крутит кино по ночам.
Он ходит свататься по ночам,
Он посуду бьёт по ночам –
А девчонки из Питера носят клеш
И не внемлют его речам.

Почему-то, отправляясь домой,
Приземляешься – боже мой –
И не знаешь, кого рифмовать с чумой,
А кого с травой полевой.
И гуляешь по городу день-деньской
Крутишь небо над головой.

Почему-то, собирая слова
В переулочьей чехарде,
Ты видишь - Офелия в славе своей
Плывет по любой воде.
По сине-зелёной морской воде,
По жёлтой речной воде,
В самолёте по дождевой воде –
И больше уже нигде.

Гарнизонная лирика

Лягут белые снега
ранним утром четверга
и старушка из окошка
лихо двинет на бега.
Прошуршит над головой
дымный порох снеговой.
- По какой идём дорожке?
- Разберёшься, рядовой.

А на этой стороне
дымка тянется к луне,
нет ни бабушки в окошке,
ни винтовки на ремне.
Беспробудная жара,
птичьи игры до утра,
время в глянцевой обложке...
- Договаривай, пора.

Ранним утром четверга
встанет вольтова дуга
от рассвета до забега,
от ночлега до врага.
Там старушка у реки
кормит молнию с руки,
угольки светлее снега
засыпают городки.

* * *
Что-то отчаянно автомобильное,
злобно-размытое, душное, пыльное,
ветер жестянку в отвал поволок,
вот как порой отзывается Блок,
схваченный правосторонним движением,
переплетением, тайным спряжением,
где в морфологию строк и дорог
входят предлогами ствол и курок,
где, порождён затрапезною бездною,
ищет картёжник дорогу железную
и на закате с прохладного дна
злым семафором всплывает луна -
слышишь, по рельсам шуршит предложение,
нету ему ни покоя, ни сна.

Британский музей

Ни земли, ни воды, ни страны, ни хлеба,
Бродячий огонь погас.
Ничейный ветер летит по небу
В город Галикарнас.
Что не смыто войной, то слизано лёссом,
Корабли, стихи, наклон головы,
И ползёт по осыпям и откосам
Глухое время травы.
Но песок иссяк, а мы ещё живы,
И, пока не начат отсчёт,
Артемизия выводит в проливы
Крутобокий глазастый флот.
Огни пылают береговые,
Есть моря – четыре крепких стены,
И мы встретимся там, где стоит Ниневия:
В Блумсбери – до войны.

* * *
Пятый, семнадцатый, сорок четвёртый – годы ремонта часов.
Дымным вокзалом, платформой истёртой, звоном ночных голосов
время, которое ходит наощупь, удостоверит отсчёт,
так, вопреки часовой, через площадь ранний троллейбус течёт.
Чтобы движением века сравняло южное наше житьё,
каждая власть над платформой вокзала ставила время своё.
Воздух гудком паровозным распорот – чёрный решётчатый путь
в море спустил окольцованный город, чтобы опять притянуть.
Пятый, семнадцатый, есть утешенье всякой нужде и беде:
речка, текущая вверх по теченью – прямо к Полярной звезде.
Верно и медленно по небосклону чёрные стрелки скользят –
всякая власть со времён Вавилона делится на шестьдесят.

* * *
Коль славен, кол нидре, колись, имярек,
о том, как сбирается вещий Олег
по рыбам, по звёздам, по рекам,
погоду менять человекам.
Все змеи Исландии плачут по нём,
он волком лытает и ходит конём,
и дышит в затылок незримо
строителям вечного Рима,
а также парит над рекою Невой
в обнимку с весёлой голштинской вдовой.
Колись, имярече, гори и тони,
Аскольду и Диру почаще звони,
в могильниках вьётся проводка,
курганная, рьяная, жаркая медь
не будет нам петь, нас уносит медведь,
увозит подземная лодка.
Покуда мы снились, покуда слова
летали, как лебеди из рукава,
трубили без смысла и счёта,
сложилось пространство – глядишь, поутру
история ломится вниз по Днепру
щиты прибивать на ворота.
Потом летописец туда подверстал
пропавший без вести еврейский квартал.

* * *
Джек-потрошитель пришёл в райком
И попросил путёвку на целину –
Там, говорят, комбайны ходят гуськом,
Пиво не хуже, чем в Гамбурге иль Клину, –
Свищут казашки, приманивают луну.
Съезжу и отдохну.
Слушай, рабочий, что тебе целина?
Тут вообще, не читал? началась война,
Тут Ганнибал прошёл походом вчера.
Слушай, райком закрыт, на дворе жара,
Лают лисицы на грустный Бирнамский лес –
Выпил бы да исчез?
Джек-потрошитель сказал – беда.
Я в дискретном пространстве дышу едва.
Где корабли, империи, города,
Как мне работать, товарищ райком, когда,
Нет ни ножа, ни тела, ни естества:
Всякая плоть – слова?
Джек-потрошитель выпил свои сто грамм
И переехал в Рио,
И счастлив там.

* * *
Ходит овечка мимо крыльца.
Ищет овечка Чёрную Речку,
Выйди на берег, моё сердечко,
Выплыви на ловца.
Позарастали стёжки да грядки,
Бродят вараны по танцплощадке,
Ходит овечка мимо дверей,
Ищет овечка Чёрную Речку,
Позавчерашней пареной речью
Вскармливает хорей.
Выйди на берег, здесь – по колено.
Кто там заводит песню военну?
Чей патефон охрип от прелюдий?
Рушатся стены, выйди ко мне.
В небе плывёт голова на блюде,
Ходит овечка там, на луне,
Ищет овечка Чёрную Речку,
Млечная речка поит овечку,
Вот и не пусто, вот и житьё,
Ветер горит от свечки до свечки,
Выйди на берег, сердце моё.

* * *
Всюду – вечный покой или вечный бой,
Молодой человек со своей трубой
Не желает лежать в гробу.
Он сварил овцу и ел из котла,
Он умеет добро отличить от зла,
У него моргенштерн во лбу.
И он тоже не хочет лежать в гробу,
А на календаре – среда,
А у нас поднялась большая вода,
Выше мола стоит большая вода,
И не деться ей никуда,
Но у нас вообще большая вода
По средам, ибо в четверг
Непроглядный ливень встаёт стеной
И идёт вертикально вверх.

Всюду – вечный покой или вечный бой,
А пока на асфальт оседает зной
И моряк вернулся с войны.
Там, у ангелов, тоже котёл бурлит,
И гадает по вареву Гераклит,
И к рассвету окна темны.
Козодой козу утопил в пруду,
Он сидит на возу и дует в дуду,
Он застыл в янтаре, впечатанный в ноту "ре",
Отзывается только рак на большой горе,
А над ним – Чумацкий шлях, ночная свеча,
Пожирает прах железная саранча,
Углеродистая, роскошная саранча,
Поезда шуршат, мосты по ночам кричат,
Но не могут сбросить обличье который век –
И повсюду ливень, четверг, белый свет померк.

Всюду – вечный покой или вечный бой,
Мандрагора кричит над разрыв-травой,
Письмена ползут по стене.
Молодой человек со своей трубой
На глазном засыпает дне.
И трубит во сне.
Там по ободу глаза гуляет шквал
И горчат обломки звезды.
Гидростанция перекрывает канал
До следующей среды.


For R2R

Змей Горыныч у Елены Молоховец
Уволок полсотни больших и малых овец,
Развалил подвал, сломал разделочный крюк,
Вскипятил сметану на семьдесят вёрст вокруг.
Но гуляет дым из молоховецких труб,
Но сияет суп из множества рыб и круп,
Но приправлен овраг ежевикой и трын-травой –
Если блинчики чуть горчат, то и гость живой.
Полуночный чай, мармелад о пяти сортах,
На дорогах сейчас – как повсюду в этих местах,
И над берегом, где маслины глядят во тьму,
Перепёлки своих поминают в ночном Крыму.
Дымный вкус у вина и не в пору красна луна,
Молодая хозяйка утром, восстав от сна,
Обновит завод, проверит число и год
И машинным маслом третью грядку польёт.

* * *
Бродит Ленский по Гамельну, с местной луной незнаком.
Он вчера прогулял пистолет с колесцовым замком.
У него шевелится в подвздошье литая оса.
Где-то искра ударила в порох, слетев с колеса.
В дымном городе Дамме гоняет старик сизарей
И не знает, как пламя встаёт до британских морей,
Как под крышей дощатой хрипит мировая гармонь,
От тайги до заката огонь пожирает огонь.
Что вы с вашей чумой гёттингенской – дорожной, степной,
Городской, деревенской – да кто разберёт под волной? –
Ни травы, ни ограды, война нарезает круги,
Там, где встретились взглядом, уже не считают шаги.
Бродит Ленский по Гамельну – ни грызунов, ни орбит,
А к утру перестанет, забудется всё, что болит.
Только девочка в мутной реке, в полосатом платке,
Всё бормочет слова на чужом, смоляном языке.

* * *
Александр Андреич, товарищ Чацкий,
Нечувствительно попал в переплёт.
По его квартире – пустой, холостяцкой –
Бродит перепуганный кот,
Повторяет хозяйскую траекторию,
Вяло препирается с окрестной зимой,
Но из тех, кто раньше вышел в историю,
Ни один не вернулся домой.
Александр Андреич сидит в теплушке,
Поезд идёт в Уфу.
Придорожные ёлочные игрушки
Догорают в сыпном тифу.
Пулемёт над озером глотку рвёт,
И тот, кто ответственен за пейзаж,
Уже не помнит, кто здесь живёт
И кто кому персонаж.
Александр Андреич говорит односложно
И по картам выискивает тишину,
Вычисляя рубеж, на котором возможно
Закрепиться и остановить волну.
Он мог бы, наверное, иное значить,
Подчиниться горячечным ночным голосам.
Но автор убит, а город захвачен, –
И он теперь выбирает сам.

* * *
По рыжей и фиолетовой марсианской траве
Скачет местный грабитель с ящиком на голове,
И следит за его движением головой на восток
Деловитая птица, прочищающая водосток.
За углом плоского дома барашек луну жуёт,
Сено, солома, створоженный небосвод
На краю рабочего пригорода, засухи на краю,
Что вижу – о том пою.
Уиллс и Бёрк, эмаль, снаряжение, выходной,
Привокзальный верблюд, выездной сюжет.
Город Мельбурн остался у них за спиной,
На картине, там, где пространства нет.
А впереди растенья странны, сухие русла длинны,
И между рёбер светит ландшафт вместившей тебя страны.
Птица находит мёд и на землю льёт –
Что видит, о том поёт.
Жёлтый день, жара, прибоя сухой раскат,
Не в песке, но в небе рыбачьи лодки висят,
И Тигр, и Евфрат лежат под одной плитой,
А над этой грядой, перед косой чертой
Те, кто пока бессмертен, пялятся в аппарат,
Праздничный воздух пьют –
То видят, о чём поют.

* * *
Переулок, перекрёсток, детский садик, магазин,
старый тополь дотянулся до шестого этажа.
Три канистры, две машины, утром кончился бензин -
совершенно непонятно, как ползти до гаража.

Переулок, перекрёсток, из песочницы - песок,
две вороны на карнизе разменяли сотню лет,
за окном в асфальт стучится трёхголовый молоток
и лежит в глазах и стеклах беспощадно яркий свет.

Переулок, перекрёсток, назревающий скандал,
простыня летит по ветру как ветрило без руля,
и летит её хозяйка, словно Золушка на бал,
оперением халата осторожно шевеля.

Это пригород, предместье, место - далее на юг.
Здесь предчувствие, преддверье, ожидание судьбы.
Переулок, перекрёсток, три столба, чугунный люк
и отсутствие потери при наличии борьбы.

Переулок, перекрёсток, в облаках бумажный змей.
Тень квадратная ложится в потускневшую траву.
Воплощением перспективы, чередой прорех и дней,
одинокий рельс трамвайный ускользает в синеву.

На крыше

Земля трубит дыханьем жарким,
весенним гоном,
а над московским зоопарком
летит ворона.
Лежит Москва чеканной гривной,
Гудящей льдиной –
Ворона каркает надрыбно,
Надлебедино.
Трещит толчок на "Баррикадной"
И песнь заводит
Трамвай с рекламою парадной.
Пока уходит
Вся наша жизнь теплом и хлебом,
Ночным трезвоном,
На фоне грозового неба
Сидит ворона.

Город

-1-
Где зелёным сколком пивной слюды -
как всегда - размещается между строк,
размечает заборы, дни и труды
ядовитый пригородный говорок.

Сочетанье города и жары -
подожди, а была ли ещё жара?-
слой за слоем выпаривало миры
на песок, на щербатый асфальт двора.

Южнорусская школа, цветной рассказ,
пятипалый клен в зелёном платке.
Посмотри, течёт словарный запас,
прожигая русло в известняке.

Подплывет вечерний, неявный свет -
оглянись - из-за края материка,
но и там ни призраков, ни комет,
ни собранья рабкоровского кружка.

-2-
           И.А.
Где стоит гарнизон на зелёных стенах,
и парит Александр на гранитных волнах,
и покоятся стрелы и стрелки,
там на три стороны открывается мир
и гуляет по речке непарный буксир
со следами недавней побелки.

Проследи из окна за вращеньем земли -
меркаторовы линии тают вдали,
не спеша, отрываясь от мира.
И на светлой игле расправляет крыла
сочетанье пространства, тоски и тепла -
дальний родственник сна и буксира.

А по улицам голуби чертят кресты
и предутренний ветер смыкает мосты,
и вовсю развлекается Геба,
и под черепом глобуса в царском дыму -
никогда, ни за что, ничего, никому -
укрывается звёздное небо.

* * *
Непрочность, женщина, тебе названье,
Малина, женщина, тебе растенье,
Трава срастается с твоею тенью,
А тень шатается со всякой пьянью.
По переулочкам, по водостокам
Гуляет озеро с твоей осокой,
Покуда летнее ночное время
Не станет шорохом, не выйдет сроком.
Рабочий пригород, предместье рая,
Щебёнка серая, сырая глина,
Зато по улицам, смотри, какая
Из каждой трещины растёт малина.

* * *
Кто сказал, что глагол времён звенит?
Он грохочет на стыках, чирикает под уклон,
От родной Перми до щедрых вином Таврид
Призывает ехать, плавать, летать и считать ворон.
Кто сказал? Труды и дни качает металл,
Поезда торопливо вьют кочевой уют.
Аониды давно не ходят петь на вокзал –
Мало подают.
В пункте Б уже ожидает другой перрон,
И другой огонь дрожит в ночных небесах.
Что взамен? – всего лишь порожний дорожный сон
И привычка измерять пространство в часах.

Wall. Stone. Craft

Иероглиф для слова "стена" - "камень" и "мастерство".
Засыпая и просыпаясь, разум творит чудовищ.
Но, если их разом вычесть, не останется ничего –
ни династии, ни стражи, ни огней кочевых становищ.

Иероглиф для слова "война" - его задача проста:
ограничивать пространство, где могут встретиться двое.
Потому что не обведенная лезвием пустота
тоже станет искать создателя и пытаться жить как живое.

Иероглиф для слова "распад" - применению нет конца –
на бумаге ли, на земле – нет предела его обновам.
Остается ни сном, ни облаком не входить в расчёты творца,
и удерживать над водой то, что было в начале словом.

К вопросу о Внешнем Море

Я отвечу Морю Внешнему, что оно
Не должно иметь значенья – ибо дано,
Не идёт в расчёт - ибо вечно и неизменно,
Несущественно - ибо предопределено.

Перелётные птицы, трава, говорок ручья
Существуют лишь в границах небытия
И вполне статичной суммой своих мгновений
Составляют время, в котором двигаюсь я.

Перечёркнута осень пёстрым косым крылом,
Бересклет дорогу пробует на излом,
И дымок над крышей не отменяет лета
Тем, что наполняет воздух своим теплом.

И не важно, в который раз не уловит глаз,
То деленье, когда над берегом свет погас -
Разночтения, помехи, штрихи, прорехи –
это то, что в конце концов образует нас.

Там, где Внешнее Море гоняет свои горбы,
Где на косогоре солнечные столбы,
Я отвечу, что в разреженном мирозданье
Есть возможность существовать помимо судьбы.

Не надежда, не познанье добра и зла,
А стежок уключины, лёгкий толчок весла,
То, что воды обнимут, не будет моей душою,
Только записью в дневнике от сего числа.

Безупречный раскат, привычный конец всему,
И добыча летит назад в придонную тьму.
То, что воды возьмут, не будет моей душою,
Этот сгусток времени вечности ни к чему.

* * *
Капитан Магеллан на запад уплыл
И все дороги закрыл.
И теперь – хоть ешь его, хоть соли, –
Никуда не деться с земли.
И ветер не ветер, и круг не круг –
Куда свернёшь, там и будет юг,
А север больше не отыскать
Ни на одной из карт.
Гражданин Бонапарт сходил на восток,
И теперь ему снятся снег и песок
Вперемешку, как Золушке, снег и песок,
И бесконечный март.
Но, границы и сферы собой круша,
Горят в облаках тела.
Опознай звезду над ручкой ковша,
Загадай на её дела.
Не ищи замены ледяным островам,
Дыханье побереги.
Север теперь находится там,
Где Армстронг считал шаги.

Третье направление

Наобум, наудачу, на тёмно-вишнёвую шаль,
как корабль у Барбье - на разрыв, от корней и причала,
по зелёному небу летит аэробная шваль,
расправляя мембраны свои в ожидании шквала.

По закону Ньютона - на свет, на сцепленье частей,
где давленье стихий ощущается в каждом колене
и любовь к кислороду сильнее всех прочих страстей,
новостей и явлений.

Наобум, наудачу, на пиво и в тартарары -
откажись, отвяжись, ускользни в перелётные сферы,
где движенье колоний ночами смещает миры,
зажигая большие костры за орбитой Венеры.

* * *
Ниоткуда подаренное тепло,
Посреди зимы, посреди сезона дождей
Пеленой тумана кроны заволокло,
Но дороги открыты
Категория: Новости | Просмотров: 665 | Добавил: evedis | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0

Мини-чат

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 20

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Поиск

Календарь

Друзья сайта

  • 2010-09-10 добавлено: рекламу? фармацевтика добавлено:.
  • Суббота
    21.10.2017
    00:44


    Copyright MyCorp © 2017

    Создать бесплатный сайт с uCoz